Слово в Неделю Всех Святых
Jul. 5th, 2002 03:42 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hgrт.е. в прошедшее воскресенье. тут было о том, что нормальному человеку, пока он нормальный, спастись невозможно, а также о невозможности иметь друзей и родственников.
Слово в Неделю всех святых
17/30.06.2002
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Сегодня мы завершаем пасхальный цикл, завершаем праздник Троицы, и в самом конце этого цикла совершается праздник всех святых, которые когда-либо просияли в Церкви, и даже не только тех, которые уже просияли, но и тех которые еще просияют. Т.е. действительно, воистину, память всех святых — не только тех, которые были и, значит, уже и есть в вечности, но еще и тех, которые будут, — совершается сегодня. И это мученики, прежде всего, исповедники, преподобные (т.е. в монашестве подвизавшиеся), епископы, благоверные цари и князья и все люди, как-то подвизавшиеся; существует много ликов святых, в зависимости от того подвига, который они проходили, и каждый из нас может выбрать то, что ближе к нему, к его обстоятельствам жизни, к его способностям, и подражать именно тому святому, который ему ближе.
Но давно уже замечено, что одного лика нет среди святых — нет там людей, которые просто тихо-спокойно жили своей жизнью, своей семьей, работали на работе и при этом ходили в церковь, жили, может быть, что называется, благочестиво, исповедовались, причащались... Многие считают, что именно в этом состоит христианская жизнь. И поэтому с прошлого века разные протоиереи пишут книжки, в которых удивляются: «Почему это у нас нет такого лика святых? Надо бы разработать — разработать понятие о такой вот мирянской святости» (ну, подразумевается, что и духовенство рядовое тоже так же живет), — что просто люди живут на своем месте, ходят в церковь, о успехе каждого дела молятся, о воспитании чад молятся, действительно, правильные такие вещи делают. Но почему нет ни одного святого, который именно через это проходя, благодаря таким вот вещам, стал святым? И вот, некоторые люди думали (причем особенно протоиереи всякие), что это просто «по недосмотру» — что на самом деле таких святых очень много, но Церковь из каких-то соображений просто не обращала на них внимания, и потому они нам неизвестны; а вот теперь надо бы кого-нибудь найти и канонизировать. Ничего из этих попыток, конечно же, не вышло. Потому что на самом деле совсем другая причина того, почему нет такого лика святых, хотя есть много всяких других, — потому что такая жизнь не спасительна. И хотя такая жизнь, конечно, позволяет уберечься от очень многих душепагубных грехов, но она и сама по себе уже есть большой и сплошной постоянный грех, когда уже какие-то особенно душепагубные грехи, вроде прелюбодеяния или убийства, даже и не нужны, потому что и одного этого образа жизни достаточно для того, чтобы погубить свою душу. Это как раз та самая жизнь, о которой некий брат спрашивал старца: «Почему вот мы так подвизаемся, монахи, а миряне даже и в помине ничего об этом не думают, живут тихо и спокойно; а мы, вот, подвизаемся и совсем даже не думаем, что мы спасаемся, а считаем себя погибающими; а миряне не делают вообще ничего такого душеспасительного, а едва в церковь приходят, — а веселятся, и все им хорошо, и они совершенно не чувствуют себя погибающими?» — На что старец ответил, что эти миряне «упали единым великим падением», и просто упали и не встают, а может быть, даже никогда и не стояли; и поэтому сатане уже нет никакого смысла искушать их какими-то дополнительными грехами, а с другой стороны, сами эти миряне не могут даже и почувствовать своего состояния, поэтому им и кажется, что они спасаются. И заключил свое объяснение этот старец так: «Монах ли или мирянин, царь или простец, если не предаст себя совершенно на крест, не может спастись».
И действительно, мы сейчас уже можем прочитать у некоторых современных духовных писателей, еще чаще мы это можем услышать в разговорах, что такие вот подвиги особые — они для особых людей: либо когда Бог призывает к мученичеству, либо когда кто-то по какому-то велению души начинает вести какую-то аскетическую жизнь, монашескую, или, там, лишать себя всяких таких вот допустимых удовольствий; а вообще, — говорят, — для спасения ничего этого не надо. И еще немножко — и можно сделать такой отсюда вывод, что монахами и вообще всякими подвижниками становятся только те люди, у которых есть какая-то такая страсть к перенесению особенных подвигов, что это своего рода такой мазохизм. Но мазохизм — это некоторое психическое извращение, и поэтому нормальные люди, у которых психика нормальная, ни в чем таком не нуждаются, они просто должны жить по-христиански и автоматически спасаться.
Конечно, совершенно очевидно, что мысль эта — богохульная. И если кому-то это не очевидно, то это должно быть очевидно, по крайней мере, из сегодняшнего евангельского чтения. А на сегодняшней день Церковь, разумеется, нам дает такое евангельское чтение, в котором объясняет, как святые становятся святыми. И вот, об этом у нас и было сегодня чтение из Евангелия от Матфея. Во-первых, там Господь говорит, что «кто любит отца, или матерь, или ребенка своего больше, чем Меня, тот Меня не достоин». Но мы обычно именно с такой любовью сталкиваемся, и еще некоторые, по безумию своему, называют ее «христианской», — когда у человека самые главные жизненные приоритеты это чтобы все у него в семье было более или менее благополучно, и именно для этого он ходит в церковь молиться, и вот именно с такой «инструментальной» целью обращается к Богу — чтобы Бог помогал ему в житейских делах. А естественно, что эти житейские дела для него являются главными; и совершенно очевидно, что человек, который так думает, он действительно любит, там, каких-то своих родственников (и даже не только родственников, а какие-то свои дела, обстоятельства, а то и квартиру и вообще все, что угодно) гораздо больше Бога, и к нему прямо относятся слова Христа, что такой человек Его не достоин. И такой человек, может быть, по милости Божией, и получит просимое, для того, чтобы он как-то мог, по крайней мере, понять, что Бог есть, и что Бог о нем печется, и чтобы он, может быть, когда-нибудь стал просить что-нибудь более достойное у Бога, — но если он останется при своем, то, независимо от того, получает он просимое или не получает, когда он молится о своих житейских делах в церкви, он не получает через такую молитву самого главного — т.е. спасения души. И такой человек, пока он остается в таком состоянии, безусловно недостоин Христа. И не в том смысле он Его недостоин, как все мы недостойны, потому что человек вообще не может быть достоин Бога, — а недостоин в том смысле, что просто не спасется.
А в конце этого евангельского чтения Господь нам разъясняет, что «кто оставит ради Меня отца, матерь, жену, брата, сестру, детей (там перечисляются все эти степени родства), тот получит их сторицею в Царствии Небесном». Может, кому-то по-славянски непонятно, что значит «сторицею». Сторицею — это значит: в сто раз больше. Вместо одной жены ты получишь 100, вместо одной матери тоже 100 в Царствии Небесном; и ясное дело, что не надо это понимать в смысле магометанских гурий, а надо подумать: зачем нормальному человеку 100 жен в Царствии Небесном, тем более в комплекте со 100 матерями, 100 отцами и с таким же количеством по 100 человек каждого из родственников? И это очевидно показывает вот что: те, кто войдут в Царствие Небесное — потому что получит что-то в Царстве Небесном только тот, кто туда войдет; все остальные, кто не войдет, тот ничего и не получит, — они получают нечто иное в отношении к людям, нежели то, что они оставляют здесь. Но если они не оставляют то, что они имели здесь по естеству, то они не получат и того, что есть Царствие Небесное. Потому что в Царстве Небесном есть одна только любовь Божия, которую приобретают все люди, и они любят друг друга не так, как они могли бы любить друг друга по естеству (по естеству любовь — она сама по себе безгрешная, но она нисколько и не спасительная, в ней нет никакой добродетели, вопреки тому, как многие люди считают); тем более, в Царствии Небесном не любят никого противоестественной любовью, которая сама по себе уже греховна, а только любовью Божией. Но любовь Божия одинакова ко всем. И она означает, что мы не можем любить кого-то больше (как нашего ребенка, или нашу жену, или мужа, отца или мать), а кого-то меньше. Потому что для Бога таких различий нет. Эти различия есть в естестве. А любовь Божия — она по отношению к человеческому естеству должна называться сверхъестественной, и она не делает этих различий. И потому, чтобы ее получить, мы должны дать ей место, которое у нас занято, прежде всего и исконно, любовью естественной, а кроме того, по нашим грехам, оно дополнительно занято еще и всевозможными страстными отношениями к людям, которые иногда мы можем называть любовью, иногда ненавистью, но в любом случае все это греховно и весьма богомерзко.
И вот, когда мы так обращаемся к Богу, когда мы действительно оказываемся перед Ним полностью одинокими, когда рядом с нами нет никаких друзей, никаких родственников, никого вообще, кто нас может поддержать, а только всецело мы на Бога полагаемся, то тогда Господь нам и помогает, тогда Он дает нам сторицею все, что мы оставили здесь, дает все это в Царстве Небесном. Этого не может найти тот человек, которому, наоборот, Бог нужен только для решения каких-то его бытовых проблем (бытовыми проблемами я назвал, конечно, все вообще человеческие проблемы, которые возникают, в том числе и скорбь по умершему родственнику, и все, что угодно, от малого до великого). Потому что Бог — это не инструмент. Хотя Он, по Своему снисхождению, и готов быть для нас инструментом или почти как игрушкой для ребенка, но мы не должны на этом останавливаться, а должны действительно от Бога хотеть Его Самого или, другими словами, хотеть от Царствия Небесного именно самого Царствия Небесного. И тогда можно не сомневаться, что если мы умрем в таком расположении духа, т.е. желая только самого Царствия Небесного, которое и есть Бог, т.е. желая от Бога только Самого Бога, то тогда мы и войдем в Царствие Небесное со всеми святыми. Аминь.
Слово в Неделю всех святых
17/30.06.2002
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Сегодня мы завершаем пасхальный цикл, завершаем праздник Троицы, и в самом конце этого цикла совершается праздник всех святых, которые когда-либо просияли в Церкви, и даже не только тех, которые уже просияли, но и тех которые еще просияют. Т.е. действительно, воистину, память всех святых — не только тех, которые были и, значит, уже и есть в вечности, но еще и тех, которые будут, — совершается сегодня. И это мученики, прежде всего, исповедники, преподобные (т.е. в монашестве подвизавшиеся), епископы, благоверные цари и князья и все люди, как-то подвизавшиеся; существует много ликов святых, в зависимости от того подвига, который они проходили, и каждый из нас может выбрать то, что ближе к нему, к его обстоятельствам жизни, к его способностям, и подражать именно тому святому, который ему ближе.
Но давно уже замечено, что одного лика нет среди святых — нет там людей, которые просто тихо-спокойно жили своей жизнью, своей семьей, работали на работе и при этом ходили в церковь, жили, может быть, что называется, благочестиво, исповедовались, причащались... Многие считают, что именно в этом состоит христианская жизнь. И поэтому с прошлого века разные протоиереи пишут книжки, в которых удивляются: «Почему это у нас нет такого лика святых? Надо бы разработать — разработать понятие о такой вот мирянской святости» (ну, подразумевается, что и духовенство рядовое тоже так же живет), — что просто люди живут на своем месте, ходят в церковь, о успехе каждого дела молятся, о воспитании чад молятся, действительно, правильные такие вещи делают. Но почему нет ни одного святого, который именно через это проходя, благодаря таким вот вещам, стал святым? И вот, некоторые люди думали (причем особенно протоиереи всякие), что это просто «по недосмотру» — что на самом деле таких святых очень много, но Церковь из каких-то соображений просто не обращала на них внимания, и потому они нам неизвестны; а вот теперь надо бы кого-нибудь найти и канонизировать. Ничего из этих попыток, конечно же, не вышло. Потому что на самом деле совсем другая причина того, почему нет такого лика святых, хотя есть много всяких других, — потому что такая жизнь не спасительна. И хотя такая жизнь, конечно, позволяет уберечься от очень многих душепагубных грехов, но она и сама по себе уже есть большой и сплошной постоянный грех, когда уже какие-то особенно душепагубные грехи, вроде прелюбодеяния или убийства, даже и не нужны, потому что и одного этого образа жизни достаточно для того, чтобы погубить свою душу. Это как раз та самая жизнь, о которой некий брат спрашивал старца: «Почему вот мы так подвизаемся, монахи, а миряне даже и в помине ничего об этом не думают, живут тихо и спокойно; а мы, вот, подвизаемся и совсем даже не думаем, что мы спасаемся, а считаем себя погибающими; а миряне не делают вообще ничего такого душеспасительного, а едва в церковь приходят, — а веселятся, и все им хорошо, и они совершенно не чувствуют себя погибающими?» — На что старец ответил, что эти миряне «упали единым великим падением», и просто упали и не встают, а может быть, даже никогда и не стояли; и поэтому сатане уже нет никакого смысла искушать их какими-то дополнительными грехами, а с другой стороны, сами эти миряне не могут даже и почувствовать своего состояния, поэтому им и кажется, что они спасаются. И заключил свое объяснение этот старец так: «Монах ли или мирянин, царь или простец, если не предаст себя совершенно на крест, не может спастись».
И действительно, мы сейчас уже можем прочитать у некоторых современных духовных писателей, еще чаще мы это можем услышать в разговорах, что такие вот подвиги особые — они для особых людей: либо когда Бог призывает к мученичеству, либо когда кто-то по какому-то велению души начинает вести какую-то аскетическую жизнь, монашескую, или, там, лишать себя всяких таких вот допустимых удовольствий; а вообще, — говорят, — для спасения ничего этого не надо. И еще немножко — и можно сделать такой отсюда вывод, что монахами и вообще всякими подвижниками становятся только те люди, у которых есть какая-то такая страсть к перенесению особенных подвигов, что это своего рода такой мазохизм. Но мазохизм — это некоторое психическое извращение, и поэтому нормальные люди, у которых психика нормальная, ни в чем таком не нуждаются, они просто должны жить по-христиански и автоматически спасаться.
Конечно, совершенно очевидно, что мысль эта — богохульная. И если кому-то это не очевидно, то это должно быть очевидно, по крайней мере, из сегодняшнего евангельского чтения. А на сегодняшней день Церковь, разумеется, нам дает такое евангельское чтение, в котором объясняет, как святые становятся святыми. И вот, об этом у нас и было сегодня чтение из Евангелия от Матфея. Во-первых, там Господь говорит, что «кто любит отца, или матерь, или ребенка своего больше, чем Меня, тот Меня не достоин». Но мы обычно именно с такой любовью сталкиваемся, и еще некоторые, по безумию своему, называют ее «христианской», — когда у человека самые главные жизненные приоритеты это чтобы все у него в семье было более или менее благополучно, и именно для этого он ходит в церковь молиться, и вот именно с такой «инструментальной» целью обращается к Богу — чтобы Бог помогал ему в житейских делах. А естественно, что эти житейские дела для него являются главными; и совершенно очевидно, что человек, который так думает, он действительно любит, там, каких-то своих родственников (и даже не только родственников, а какие-то свои дела, обстоятельства, а то и квартиру и вообще все, что угодно) гораздо больше Бога, и к нему прямо относятся слова Христа, что такой человек Его не достоин. И такой человек, может быть, по милости Божией, и получит просимое, для того, чтобы он как-то мог, по крайней мере, понять, что Бог есть, и что Бог о нем печется, и чтобы он, может быть, когда-нибудь стал просить что-нибудь более достойное у Бога, — но если он останется при своем, то, независимо от того, получает он просимое или не получает, когда он молится о своих житейских делах в церкви, он не получает через такую молитву самого главного — т.е. спасения души. И такой человек, пока он остается в таком состоянии, безусловно недостоин Христа. И не в том смысле он Его недостоин, как все мы недостойны, потому что человек вообще не может быть достоин Бога, — а недостоин в том смысле, что просто не спасется.
А в конце этого евангельского чтения Господь нам разъясняет, что «кто оставит ради Меня отца, матерь, жену, брата, сестру, детей (там перечисляются все эти степени родства), тот получит их сторицею в Царствии Небесном». Может, кому-то по-славянски непонятно, что значит «сторицею». Сторицею — это значит: в сто раз больше. Вместо одной жены ты получишь 100, вместо одной матери тоже 100 в Царствии Небесном; и ясное дело, что не надо это понимать в смысле магометанских гурий, а надо подумать: зачем нормальному человеку 100 жен в Царствии Небесном, тем более в комплекте со 100 матерями, 100 отцами и с таким же количеством по 100 человек каждого из родственников? И это очевидно показывает вот что: те, кто войдут в Царствие Небесное — потому что получит что-то в Царстве Небесном только тот, кто туда войдет; все остальные, кто не войдет, тот ничего и не получит, — они получают нечто иное в отношении к людям, нежели то, что они оставляют здесь. Но если они не оставляют то, что они имели здесь по естеству, то они не получат и того, что есть Царствие Небесное. Потому что в Царстве Небесном есть одна только любовь Божия, которую приобретают все люди, и они любят друг друга не так, как они могли бы любить друг друга по естеству (по естеству любовь — она сама по себе безгрешная, но она нисколько и не спасительная, в ней нет никакой добродетели, вопреки тому, как многие люди считают); тем более, в Царствии Небесном не любят никого противоестественной любовью, которая сама по себе уже греховна, а только любовью Божией. Но любовь Божия одинакова ко всем. И она означает, что мы не можем любить кого-то больше (как нашего ребенка, или нашу жену, или мужа, отца или мать), а кого-то меньше. Потому что для Бога таких различий нет. Эти различия есть в естестве. А любовь Божия — она по отношению к человеческому естеству должна называться сверхъестественной, и она не делает этих различий. И потому, чтобы ее получить, мы должны дать ей место, которое у нас занято, прежде всего и исконно, любовью естественной, а кроме того, по нашим грехам, оно дополнительно занято еще и всевозможными страстными отношениями к людям, которые иногда мы можем называть любовью, иногда ненавистью, но в любом случае все это греховно и весьма богомерзко.
И вот, когда мы так обращаемся к Богу, когда мы действительно оказываемся перед Ним полностью одинокими, когда рядом с нами нет никаких друзей, никаких родственников, никого вообще, кто нас может поддержать, а только всецело мы на Бога полагаемся, то тогда Господь нам и помогает, тогда Он дает нам сторицею все, что мы оставили здесь, дает все это в Царстве Небесном. Этого не может найти тот человек, которому, наоборот, Бог нужен только для решения каких-то его бытовых проблем (бытовыми проблемами я назвал, конечно, все вообще человеческие проблемы, которые возникают, в том числе и скорбь по умершему родственнику, и все, что угодно, от малого до великого). Потому что Бог — это не инструмент. Хотя Он, по Своему снисхождению, и готов быть для нас инструментом или почти как игрушкой для ребенка, но мы не должны на этом останавливаться, а должны действительно от Бога хотеть Его Самого или, другими словами, хотеть от Царствия Небесного именно самого Царствия Небесного. И тогда можно не сомневаться, что если мы умрем в таком расположении духа, т.е. желая только самого Царствия Небесного, которое и есть Бог, т.е. желая от Бога только Самого Бога, то тогда мы и войдем в Царствие Небесное со всеми святыми. Аминь.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
А вот вопрос,
Date: 2002-07-08 01:52 am (UTC)И ещё, не в тему :) - не подскажете ли, почему у некоторых церквей купола выкрашены чёрным? Ведь, надо полагать, у цветов есть своя символика?
no subject
Date: 2009-01-10 04:32 am (UTC)Богоматерь - она любила Христа по естеству?
Из богослужебного текста:
«На Кресте зрящее Тя, Христе, Мати Твоя волею посреди разбойников висящю, растерзающейся утробою матерски глаголаша: Безгрешный Сыне, како неправедно на Кресте якоже злодей пригвожден еси. Иже человечески род хотя оживить яко благоутробен».
Что это значит?
Простите.
no subject
Date: 2009-01-10 04:55 am (UTC)"разрывающейся внутренностью по-матерински говорила" (только там, думаю, "глаголашЕ", а не "-шА").
no subject
Date: 2009-01-10 05:02 am (UTC)Про Нее еще поется "без истления Бога Слова рождшую" - т.е. без болезни.
То есть получается, Ее роды были при Кресте, страдания не физические.
Не знаю, к чему пишу это. Нащупываю что-то. Спасибо, что отвечаете.
no subject
Date: 2009-01-10 05:03 am (UTC)no subject
Date: 2009-01-10 05:12 am (UTC)Роды не нарушают девственности. Девственность - это не физиология, это состояние ума (не уловленное в страсть). Женщина может зачать без страсти. Мужчина без страсти не в состоянии соучаствовать в этом.
no subject
Date: 2009-03-16 07:37 pm (UTC)Крестобогородичны - наличие этого пласта в богослужении как увязать с мыслью о тщете природного материнства? Богоматерь оплакивает Христа именно как сына, в этом суть ее страданий.
Почему материнские страдания так высвечиваются и интонируются в великопостном богослужении? Ведь тут материнство по естеству (человеческому естеству).
Может я что-то упускаю? Может ли быть, что отцовство и материнство - это ценностно разное в общем итоге человеческой жизни?
Задаю вопрос на всякий случай - не очень рассчитываю на ответ. Простите.
no subject
Date: 2009-03-16 08:32 pm (UTC)