к дате получилось
May. 9th, 2009 02:34 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hgrдавно хотел написать, но тока собрался.
самая страшная книжка, которую мне довелось прочесть, -- это воспоминания И.М. Дьяконова, читанные где-то в 2005 (вот еще их краткое резюме от ближайшего друга, Е.Г. Эткинда).
страшным там мне показалось только одно -- внутренний мир самого И.М. Дьяконова (одного из самых великих лингвистов 20 века, заплющенного марксизмом историка и, судя по общим знакомым -- а я дружу близко с его близким другом, В.А. Лившицем, который и дал мне эти мемуары почитать, -- чрезвычайно яркого и замечательного человека).
из множества категорий людей, оставшихся в сталинской России на растерзание, хуже всего пришлось молодому поколению 1930-х (кому тогда было 20-30 лет). молодежи надо было под таким давлением формироваться.
нельзя сказать, что особенно жалко тех, кто все равно формировался по-боевому: они все равно прожили по-человечески, даже если были не верующими людьми, а, допустим, троцкистами (отчасти представляю эту среду по личным воспоминаниям хорошо мне знакомой в мои юные годы старушки). или пусть даже не троцкистами, а хотя бы практическими последователями эпикурейской философии: даже этого часто бывало достаточно, чтобы ощущать собственную субъектность и противостоять тогдашнему давлению.
и не особенно жалко тех, кто превратился в животное, с навсегда парализованным от страха мозгом -- хотя среди таких была одна из моих бабушек. после убийства Кирова, еще в 1935, у них с дедушкой расстреляли ближайшего к ним однокурсника, многих на курсе арестовали, а дедушка при этом был комсоргом курса: в институте его стали обходить за несколько метров. нашлись, впрочем, добрые люди, которые посоветовали ему переводиться из Ленинграда в Кунгур, что и спасло ему жизнь, -- но он стал алкоголиком и умер в 1946 году, в должности директора завода, вместе с несколькими подчиненными, хвативши метилового спирту.
но... когда нет никакого понятного самому себе своего внутреннего содержания, а при этом не отключается мозг и, хуже того, интеллектуальные запросы высоки, -- это очень страшно.
может быть, у Дьяковнова как раз получился роман про русскую интеллигенцию, продолжение "Доктора Живаго" в еще более экстремальной среде. там, у Пастернака, было хватание за суррогаты религии, а здесь -- уже хотя бы просто идеологии (Дьяконов составил сам для себя этическую систему, вдохновляясь, видимо, примером Канта, но не будучи его коллегой). но главное и там и там -- очень много пустого места внутри, которое то сильнее, то слабее, но постоянно заполняется вонью снаружи, а человек так и не может ни принюхаться, ни герметизироваться. постоянный внутренний разлад.
у человека не просто не отключается, но прекрасно работает мозг, а он не может себе четко сказать, что он находится в рабстве у варваров, захвативших его страну, и не надо искать от них никаких милостей или ждать пощады, а надо просто это понять и делать то, что можно (кстати, с осознания этого началось, в лагере, перерождение Солженицына: не верь, не бойся, не проси).
может быть, тут мотивация к науке та же, что и у моего упомянутого дедушки, хотя у него она была не к науке.
может быть, вот что меня еще поразило и испугало в этих мемуарах: суперуспешная наука (именно не смешная "научная карьера", а наука по большому счету, которая на столетия) не смогла послужить ни суррогатом внутреннего содержания личности, ни, тем более, не была естественным продуктом жизнедеятельности личности и просто образом жизни, а была -- всегда обреченной на неудачу -- попыткой забыться.
самая страшная книжка, которую мне довелось прочесть, -- это воспоминания И.М. Дьяконова, читанные где-то в 2005 (вот еще их краткое резюме от ближайшего друга, Е.Г. Эткинда).
страшным там мне показалось только одно -- внутренний мир самого И.М. Дьяконова (одного из самых великих лингвистов 20 века, заплющенного марксизмом историка и, судя по общим знакомым -- а я дружу близко с его близким другом, В.А. Лившицем, который и дал мне эти мемуары почитать, -- чрезвычайно яркого и замечательного человека).
из множества категорий людей, оставшихся в сталинской России на растерзание, хуже всего пришлось молодому поколению 1930-х (кому тогда было 20-30 лет). молодежи надо было под таким давлением формироваться.
нельзя сказать, что особенно жалко тех, кто все равно формировался по-боевому: они все равно прожили по-человечески, даже если были не верующими людьми, а, допустим, троцкистами (отчасти представляю эту среду по личным воспоминаниям хорошо мне знакомой в мои юные годы старушки). или пусть даже не троцкистами, а хотя бы практическими последователями эпикурейской философии: даже этого часто бывало достаточно, чтобы ощущать собственную субъектность и противостоять тогдашнему давлению.
и не особенно жалко тех, кто превратился в животное, с навсегда парализованным от страха мозгом -- хотя среди таких была одна из моих бабушек. после убийства Кирова, еще в 1935, у них с дедушкой расстреляли ближайшего к ним однокурсника, многих на курсе арестовали, а дедушка при этом был комсоргом курса: в институте его стали обходить за несколько метров. нашлись, впрочем, добрые люди, которые посоветовали ему переводиться из Ленинграда в Кунгур, что и спасло ему жизнь, -- но он стал алкоголиком и умер в 1946 году, в должности директора завода, вместе с несколькими подчиненными, хвативши метилового спирту.
но... когда нет никакого понятного самому себе своего внутреннего содержания, а при этом не отключается мозг и, хуже того, интеллектуальные запросы высоки, -- это очень страшно.
может быть, у Дьяковнова как раз получился роман про русскую интеллигенцию, продолжение "Доктора Живаго" в еще более экстремальной среде. там, у Пастернака, было хватание за суррогаты религии, а здесь -- уже хотя бы просто идеологии (Дьяконов составил сам для себя этическую систему, вдохновляясь, видимо, примером Канта, но не будучи его коллегой). но главное и там и там -- очень много пустого места внутри, которое то сильнее, то слабее, но постоянно заполняется вонью снаружи, а человек так и не может ни принюхаться, ни герметизироваться. постоянный внутренний разлад.
у человека не просто не отключается, но прекрасно работает мозг, а он не может себе четко сказать, что он находится в рабстве у варваров, захвативших его страну, и не надо искать от них никаких милостей или ждать пощады, а надо просто это понять и делать то, что можно (кстати, с осознания этого началось, в лагере, перерождение Солженицына: не верь, не бойся, не проси).
может быть, тут мотивация к науке та же, что и у моего упомянутого дедушки, хотя у него она была не к науке.
может быть, вот что меня еще поразило и испугало в этих мемуарах: суперуспешная наука (именно не смешная "научная карьера", а наука по большому счету, которая на столетия) не смогла послужить ни суррогатом внутреннего содержания личности, ни, тем более, не была естественным продуктом жизнедеятельности личности и просто образом жизни, а была -- всегда обреченной на неудачу -- попыткой забыться.
