hgr

"Дракон. Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил."
Е. Шварц

From:

мне Шварц не нравится. кажется беззубым и пристукнутым.

From:

А мне, наоборот, очень нравится.
Но, кстати, он был тяжело контуженным. Он участвовал в Ледовом походе Корнилова, во время которого получил контузию, из-за которой у него до конца жизни дрожали пальцы.

From:

polidarte.livejournal.com

Неприятный какой этот Адельгейм.

From:

вот ведь. не знал, я думал, он полностью советский, но "с человеческим лицом".

From:

Там была известная история, как его арестовывали. Мужественный был человек.

From:

Нет.
Я знаю в советской литературе 4-х белогвардейцев: Шварца, Булгакова, Катаева и Леонова.
Все четверо это скрывали.
Думаю, что из них органы не могли не знать о белогвардействе Леонова. Его отец был слишком заметным публицистом белого движения.
А Катаев только как-то бывшему красному командиру Зощенко рассказал, что был белым офицером. А окончательно это выяснилось только, когда была открыта его переписка с Буниным.
Более того, Катаев был участником офицерского подполья в Одессе в 20-м году, был арестован и чудом избежал расстрела.

From:

но Катаев превратился в советскую проститутку, а Леонов получше, но все равно совпис.

а Булгаков и Шварц, значит, сломались просто.

From:

все же жаль, что он писал во вкусе шестидесятников.

From:

Это не очень справедливое утверждение по поводу человека, который умер в 1958 году. Большинство пьес было написано в тридцатых-сороковых годах. То есть шестидесятники считали его своим, но это их выбор: сам Шварц писал не для них, и его проблематика совсем другая, чем у них.

В конце концов в аналогичной истории, как "перестроечная интеллигенция" посчитала своим Булгакова, Михаил Афанасьевич тоже не виноват.

From:

А эсера Шкловского, несколько раз чудом избежавшего расстрела большевиками, куда запишем?

From:

А я просто не знал.

From:

А там были совершенно замечательные истории. Один раз он расстрел проспал. Там был барак, из него выводили людей по спискам, а он спал и не отозвался. Список большой, времени мало, все торопятся - так и пропустили. В другой раз его арестовали, так как гпушнику не понравилось слишком интеллигентное лицо. У него был тогда паспорт, очень хороший паспорт, на имя рабочего-металлурга. Гепеушник решил поиграть в Шерлока Холмса: "А ну-ка покажи руки!" А какие руки могут быть у человека, командовавшего особой ротой броневиков - в те времена, когда мастерские с механиками за броневиками не ездили? Мозолистые и изъеденные. Уже потом, когда его показали агентам: "Вот, смотрите, хоть с лицом не повезло, но это наш рабочий человек, не трогайте его", - Шкловский посмотрел на свой паспорт. На последней странице был лиловый штамп: "Умер от тифа в 1919 году". Так что если бы гепеушник не строил из себя великого детектива, а внимательно прочел документ...

Edited Date: 2011-06-08 09:44 pm (UTC)

From:

Шварц в своем дневнике 43-го года сам записал так:
«Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха. Видел, как погибали целые города. Видел, как убивали. Видел, как продавали. Видел, как ложь убила правду везде, даже в самой глубине человеческих душ. Лгали пьяные. Лгали в бреду. Лгали самим себе. Видел самое страшное – как люди научились забывать... Бог поставил меня свидетелем многих бед, но не дал мне силы. И поэтому я вышел из всех бед жизни. Но душа – искалечена. Я не боюсь смерти, но людей боюсь – вот в чем моя душевная болезнь. А кто стал бояться людей, тот уже не судья им и даже не свидетель в том Суде, который всё же будет когда-нибудь. Когда начнется суд, бедный трус подумает: с моим терпением и молчанием я соучастник, а не свидетель и не судья. Когда-то молчал, потому что мне грозит смерть, как же я смею кричать теперь? И все, что он мог рассказать, погибнет. Неужели всё, что я могу рассказать – погибнет? Нет, если я поставлю себя в один ряд и с виновными и с обвинителями и не буду судить и не буду свидетельствовать за или против, а вспоминать и, сдерживая трепет и страх, - говорить».

А Катаев не сломался. Он был не верующим, и роль проститутки была им достаточно сознательно выбрана. Немировский об этом так пишет:

"... пока на юге России против большевиков дерется национальная человеческая армия за национальное и человеческое дело – Катаев по доброй воле определяет сам себя ее военнообязанным...
Когда же эта армия, Добровольческая армия навеки покинула Россию, когда борьба с большевиками окончилась, и те восторжествовали окончательно и бесповоротно – с этого момента Катаев точно так же твердо считал, что он свободен от каких бы то ни было социально-политических обязательств. На свете просто не оставалось никого, по отношению к которым он мог бы иметь такие обязательства...
Коллективов, по отношению к которым Катаев чувствовал и признавал какие бы то ни было обязательства, после 1920 года у него не было...
Катаев, как видно по всей его жизни, прислуживался большевикам не от ужаса, для-ради пощады, а по циничному расчету, ради сладкого куска. Человек, продрожавший полжизни... не станет печатать "Уже написан Вертер" или давать издевательские советы Евтушенко, как надо быть проституткой по отношению к Соввласти. Кроме того, мы знаем, на какой риск шел Катаев в годы самого страшного террора сталинских времен, когда речь шла о людях, а не о коллективах. В 37 году он активно и публично выступал за то, чтобы Мандельштаму, только что вернувшемуся из ссылки с поражением в правах, это поражение скостили; Катаев был одним из трех-четырех писателей, выступавших таким образом, и секретарь Союза писателей Ставский в своем доносе НКВД (погубившем Мандельштама) с возмущением писал, что, мол, Катаев и еще несколько человек "ставят вопрос о Мандельштаме, ставят остро". Вдове Мандельштама он помогал и позднее. В те же 37-38 Катаев хлопотал за столь многих и так, что Фадеев ему говорил: "Валя, кончай ты это дело, тебе впору за себя бояться, столько на тебя доносов, а ты в чужие дела лезешь!" В 46 году он приехал в Ленинград и открыто, на автомобиле пожаловал к Зощенко, узаконенному парии, недавно ошельмованному как последний антисоветчик и подлец площадным постановлением ЦК; перед приездом Катаев позвонил ему и сказал: "Миша. я приехал, и у меня есть свободные семь тысяч, которые мы должны пропить, как хочешь, сейчас я заеду за тобой" – это он в такой форме извещал Зощенко, в каких масштабах может оказать ему денежную помощь, а кроме того, действительно приглашал веселиться. Подкатил он к дому Зощенко в открытой машине, при двух красотках с воздушными шарами (вторая, естественно, была заготовлена для Зощенко), и закричал: "Миша, друг, едем, ты не думай, я не боюсь, ты меня не компрометируешь!" ("Дурак, - ответил Зощенко, - это ты меня компрометируешь..."; было между ним и Зощенко и другое. но сейчас нас интересует этот эпизод, как доказательство того, что Катаев не был испуган ни на всю жизнь, ни вообще)...
...он решил процветать при их владычестве, по-прежнему смеясь над ними и ненавидя их внутренне; возвыситься при них, обманув их, и хотя бы так восторжествовать над ними – втридорога продать им только слова, в то время как они думали, что он предал им душу..."

From:

Да, правда, замечательная история.

From:

ex-leo-sosn.livejournal.com

Гниды, ненавижу их всех.

From:

В советскую литературу можно еще Арсения Несмелова записать :) Воевал в Мировую, у Колчака, эмигрировал. Жил в Харбине, денег не хватало, поэтому умудрялся печатать в эмигрантской печати поэму "Броневик "Каппель", а в советской дальневосточной стихи о Ленине.
Расстрелян во Владивостоке в 1946 году.

From:

/умудрялся печатать в эмигрантской печати поэму "Броневик "Каппель", а в советской дальневосточной стихи о Ленине./

Класс!

From:

И состоять в Русской фашистской партии.

From:

вот здорово!

From:

не знал, что он про ленина писал. это ведь совсем зашквариться.

From:

Мих.Аф. виноват. он писал именно то, что было на их уровне. вот я их обоих и не люблю.

From:

все же душу он тоже продал, но спасибо за цитату. мое мнение изменилось к лучшему.
про Шварца тоже.

From:

Биограф рече, что детей совсем нечем было кормить.

From: