hgr

для русского перевода книжки Пфистера про страх.

Пфистер был единственным христианином (и даже богословом, но протестантским) в первом поколении учеников Фрейда. это очень большой мыслитель, до сих пор не очень оцененный.

при всем его неправославии, у него, как я думаю, есть что почитать на темы "христианство и неврозы", "христианство и психоанализ".

до окончания перевода еще далеко, но процесс можно интенсифицировать, если появится издатель.

образец неотредактированного перевода:

Часть первая

Теория страха

А. Страх у невротических и нормальных личностей

Глава вторая

Понятие, причины и формы возникновения

Понятие страха

Под страхом мы понимаем любой аффект, который возникает при появлении опасности. Это определение сложно оспорить, однако при ближайшем рассмотрении оно едва ли окажется удовлетворительным. Возражения возникают уже потому, что речь идет о правиле, из которого есть исключения. Потому что смелые люди, например, и при появлении опасности не испытывают страха. Жил ли когда-нибудь такой Ганс, который так и не познал страх, останется неисследованным. Многие психологи утверждают, что уже вхождение в эту жизнь не проходит без страха, а некоторые даже полагают, что все позднейшие страхи и представляют собой производное страха рождения. Только новорожденные ничего не говорят о полученном переживании, а умозаключения убеждают не всех.

Что у нас при исследовании этого определения вызывает некоторое неудобство, так это понятие «опасность», которое при рассмотрении нашего предмета становится особенно щекотливым. Что такое «опасность»? Если я, совершая путешествие по ледникам, вдруг понимаю, что на меня летит ледяная глыба размером с печку, или если на улице рядом со мной машину заносит, и она с большой скоростью мчится на меня или когда на меня, беззащитного, нападает вооруженный бандит в пустынной местности, и под угрозой смерти хочет отобрать мое имущество, то, вероятно, я испытываю боязнь или, как еще говорят, страх. Но это не точно. В моей статье «Шоковое мышление и шоковые фантазии при высочайшей опасности для жизни»¹ речь идет о людях, которые от ужаса перестали воспринимать реальность и испытывали радостные фантазии, которые являются одним из видов привлекательной психологической защиты. Там, где такая дереализация (внешний мир перестает быть реальным) или также деперсонализация (собственная личность перестает быть реальной, чаще всего с мыслью: «Тебя это совершенно не касается») не возникает или прекращается, тотчас же приходит страх.

Только там, где во внешнем мире царит опасность, которая вызывает подвергаемый сомнениям аффект, можно, внимательно подбирая слова, говорить о «страхе реального» или страхе. Более точно его душевное содержание определить нельзя. Можно только указать на отдельные признаки, которые, однако, никоим образом не описывают это душевное переживание целиком. Слово «страх» (нем. Angst, - прим. перевод.) происходит от латинского «angustiae» - «ограниченность» и указывает на определенные телесные проявления страха, а именно на ограниченность дыхания, при этом говорят о «стеснении». При некоторых состояниях страха, например, angina pectoris, мучения достигают своего максимума. Часто возникают и другие телесные симптомы, чаще всего ступор, вздрагивание и дрожание мускулатуры, мурашки на коже, спонтанное опорожнение кишечники или мочевого пузыря, бледность и прочее.² При этих соматических изменениях более важную роль играют ощущения — только они принадлежат к аффекту страха как таковому, особенно связанные с ними тенденции к сопротивлению и бегству. Страх кажется, и поначалу в высшей степени, негативным переживанием, ведь он относится к «ужаснейшему» и «страшнейшему» из того, что может случиться с человеком. Нужно обратить внимание на то, что оба эти описания взяты из переживания страха и испуга. Однако можно доказать, что в страхе часто присутствует удовольствие. Поэтому мы любим опасность, и уже дети чувствуют приятные «мурашки по коже», когда, например, по дому идет предполагаемая ведьма. Многим знаком страх экзаменов, часто сопровождаемый генитальным зудом с или без выделения секреции. Это удовольствие, получаемое от страха, только отчасти восходит к мазохизму (получение удовольствия путем испытания страданий, и желание причинять себе боль), чувство стыда, любопытство, агрессия и другие тенденции могут также в этом участвовать.

Наряду с этим, основанном на объективной опасности, «страхом реального», который, как было сказано, порой как и боязнь, сильно отличается от «собственно» страха, существует субъективно точно также характеризуемый аффект, при котором извне не угрожает ни малейшей опасности или такое незначительное неприятное событие, что уровень страха, которым человек на него реагирует, не идет с ним ни в какое сравнение. Когда кто-то постоянно, наполненный ужасом, ожидает страшную катастрофу, только отчасти сумев обосновать ее причины, когда молодая девушка при виде мыши с визгом вскакивает на стол, проявляя все признаки ужасного страха, когда мужчину с детства до преклонных лет пугает число 13, и он должен вести со своим страхом тяжелую оборонительную борьбу до тех пор, пока взгляд на церковь не освободит³ его от этих мучений, то очевидно, что эти переживания, несмотря на то, что их содержание и телесные проявления не отличаются от тех, которые сопровождают реальный страх, имеют под собой совершенно иные причины. Когда говорят о страхе научно, то чаще всего речь идет о проявлениях этого второго аффекта, который субъективно ничем не отличается от реального страха. Зигмунд фрейд не разделяет четко страх и боязнь, хотя он признает: «Страх относится к состоянию и направлен от объекта, в то время как боязнь обращает внимание именно на объект»⁴. Однако Фрейд называет неоправданный событиями во внешнем мире страх невротическим, чтобы четко отличает его от страха перед реальностью (там же, стр. 408). Оскар Либек в своей книге «Неизвестное и страх»⁵ иначе разграничивает страх и боязнь. С его точки зрения, в страхе всегда присутствует элемент неизвестности (стр. 67), а бояться можно только того, что имеет какие-то очертания (стр. 69). В соответствии с этим фобию кошек или пауков можно было бы назвать боязнью, а ужас негра перед неизвестной молотильной машиной — страхом. Согласно этому автору, для страха и боязни необходима угрожающая близость зловещего объекта (стр. 71). Для в наибольшей степени только описательных разработок Любека это может быть преимуществом, а так как язык изменчив, ему никто не может запретить употреблять слова именно таким образом. Но если уделять внимание не только поверхностному впечатлению, а возникновению, внутренней сущности, действию на другие душевные движения, закономерностям развития, а также исцелению его вредных и болезненных форм, то она ничего не дает⁶.

Также и Вильгельм Стекель полагает, что боязнь всегда направлена на определенный объект, в то время как люди испытывают страх перед чем-то неизвестным и незнакомым. Для него страх — это «невротическая сестра боязни»⁷. Однако представленные им страхи с определенным объектом противоречат его собственному разграничению.

В дальнейшем мы будем говорить о боязни в том случае, когда опасность угрожает извне, а о страхе тогда, когда тот же самый аффект проявляется без появления внешней опасности. Мы видим, что это разделение, особенно из-за его зависимости от объективного познания, прежде всего в области религии сталкивается со сложностями, поэтому мы не будем придавать ему большого значения. Человек, испытывающий невротический страх, поверит в объективную внешнюю опасность там, где здоровый и мужественный ее не увидит.

Теперь мы должны указать на третье проявление этого душевного феномена: соединение или слияние боязни и страха (смешанный страх). Незначительный повод для боязни превращается в источник мучительного страха, когда боязнь усиливает страх. Небольшая боль в желудке пробуждает огромный страх, что это рак (ипохондрия), на альпиниста на вершине нападает бешенный страх, и он насмерть разбивается на, в действительности, только для него опасном спуске, молодая девушка, которая до этого беззаботно возвращалась по оживленной улице ночью домой, вдруг начинает бояться, что один из встретившихся ей мужчин на нее нападет, хотя он не выглядит опаснее остальных, мимо которых она при тех же внешних обстоятельствах до этого момента спокойно проходила. Мы будем называть такое соединение страха и боязни смешанным страхом.

Очень важно сказать о том, что человек, испытывающий невротический страх, и дрожащий от ужаса из-за смешной внешней причины, в момент реальной внешней опасности может поступать с огромным мужеством и хладнокровием⁸. Фельдмаршал фон Робертс, например, победивший буров, страдал боязнью кошек⁹. Уже один этот факт должен заставить избегать общепринятой путаницы между страхом и боязнью и указать на то, что они имеют разные причины.

Тесная связь между страхом и любовными проблемами заставляет нас обозначить, что мы понимаем под любовь, тем более, что точные слова Ибсена здесь очень подойдут:

«Ни одно слово не было так

наполнено ложью и лукавством,

как сегодня это происходит

со словом «любовь»».

В своей книге «Любовь ребенка и патологии ее развития» я обозначил любовь как «чувство притягательности и самоотдача, вытекающие из необходимости удовлетворения предсказанного объекта»¹⁰. Вместо слова «самоотдача» я бы сегодня сказал «склонение самого себя». Тем самым в каждой любви можно выделить: 1. субьект 2. объект 3. существующие между ними, приводимая в действие субъектом, однако часто прилагающаяся к объекту функция, в которой акцент несут эмоция и воля. Любви без объекта не существует.

Любовь может полностью или большей частью принадлежать чувственной сфере. Можно любить, например, сладкие фрукты, чувствовать влечение, наслаждаться ими и с представлением о них связывать воспоминание о полученном благодаря им наслаждении. Эстетическое восприятие также связано с чувствами — приятнее есть красивый пирог, чем раздавленный.

На высоком уровне расцветающая любовь включает в себя эстетические, этические, религиозные или интеллектуальные ценности, действительные или воспринятые, в качестве раздражителя на первом плане. Любовь может в большей степени сделать своей целью субъект или объект. В первом случае объект любви становится целью для умножения собственного удовольствия, престижа, имущества, власти, защищенности; в последнем интересы возлюбленного выходят на первый план, любовь требует «все для другого, ничего для самого себя», она хочет любить, помогать, содействовать, облагодетельствовать, исцелять, прощать, при наиболее сильной любви влюбленный хочет отдать себя вплоть до смерти. Любовное чувство всегда содержит ясные волевые функции. Любовь направленная на самого себя называется нарциссизмом.

Сублимированная любовь вычеркивает все чувственное из цели любви, из любовной функции она не может этого вычеркнуть потому, что телесные ощущения содержатся в каждом любовном переживании, будь то сосудистые или мышечные ощущения, ощущения во внутренних органах или другие. Нравственная любовь не исключает инстинкты полностью из своих целей, а подчиняет их этическим и религиозным нормам, но, как известно, с протестантской точки зрения, ни считает сами по себе инстинкты ни хорошими, ни плохими, а оценивает их исходя из их подчинения или неподчинения этим нормам.

С понятием христианской любви мы познакомимся благодаря историческому исследованию.

Причины страха

I Послание Иоанна

Однако откуда происходит «страх нереального», незаконно присоединивший к себе все признаки аффекта, вызванного совершенно другими причинами? Странным образом ответ на этот вопрос можно найти в Новом Завете, который и здесь обнаруживает гораздо более глубокое проникновение в человеческую душу, чем вся материалистически настроенная медицина. В I Послании Иоанна 4:18 есть сформулированная почти как неврологический тезис, вызывающие величайшее удивление слова: «В любви (agape) и совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Здесь речь, разумеется, идет о боязни. В Новом Завете не проводится четкого разделения между религиозной боязнью и страхом. Если в научном языке оба слова взаимозаменяемы, как тогда можно ожидать от Нового Завета их точного разграничения?

Согласно I Посланию Иоанна 4:18, страх возникает из нарушений любви. Мы увидим, что чаще всего речь идет о затруднениях в любви.

Серен Кьергегор

Первым, кто затронул проблемы страха с точки зрения психологии, стал датчанин Серен Кьеркегор. Его произведение «Понятие страха. Простое, психологически намеченное размышление в направлении догматической проблемы первородного греха. Написано Витилием Хауфниенсием 1844» содержит в гораздо большей степени теологически – метафизические спекуляции на тему страха, чем психологическое исследование. Однако в ней много проницательных наблюдений, которые не теряют своей ценности из-за большого количества ложных, возникающих благодаря обобщению симптомов своего тяжелого невротического страха, утверждений. Нелегко передать основные мысли этой очень непростой, а, напротив, в высшей степени сложной и выраженной в спорных понятиях страха теории. Для Кьеркегора страх — это «симпатизирующая антипатия и антипатичная симпатия» (стр. 38) направленная на неопределенную причину, вызванная ничем, которая как ничто подступает к человеку. Во время страха дух испытывает страх перед самим собой (стр. 40). Он стал предпосылкой первородного греха, который пришел в мир через грехопадение Адама. Грехопадение привело к тому, что «страх пришел в мир, и была установлена сексуальность» (стр. 42, 45). Страх также описывается как «связанная свобода» (стр. 46). «Страх имеет двоякое значение: страх, в котором индивидуум … совершает грех, и страх, который вошел и входит вместе с грехом» (стр. 51). Кьеркегор точно знает, что «чувственность и страх взаимосвязаны напрямую» (стр. 61), однако он не может установить психологию этой взаимосвязи. Кьеркегор затрагивает также и страх, который возникает вследствие греха, но при отсутствии чувства вины, при этом не зная понятия о вытеснении чувства вины. Страх добра он приравнивает к демоническому (стр. 124). Однако он также является «несвободой, которая хочет закрыться» (стр. 124).

Из этих отчасти темных предложений мы можем выделить отдельные моменты: страх как «симпатизирующая антипатия и антипатичная симпатия» указывает на внутренний конфликт в любви, в соответствии со словами I Послания от Иоанна о «совершенстве в любви». На антагонистические тенденции указывает также и определение «связанная свобода». Понятие «задержка любви» очень подходит к предыдущему определению. Если ничто вызывает страх, то это указывает на чувство одиночества, а также любовную пустоту, которая не находит удовлетворения, жажду любви, не находящую объекта. Важна также связь страха с грехом и виной. То, что страх вызывает зло, а зло приводит к новому страху, при внимательном наблюдении полностью соответствует действительности. Очень жаль, что Кьергегор не стал более близко изучать «прямую связь между чувственностью и страхом». Он почуял здесь взаимосвязь, тщательной проработкой которой занимается современная глубинная психология. То, что страх может возникать на месте чувства стыда, принадлежит к самым острым наблюдениям смелого датчанина, которого собственный страх побудил к тому, чтобы опуститься в глубокие колодцы собственной душевной жизни, однако личный опыт помешал ему сравнить самонаблюдение со страхом у других людей. Очень тонко схвачен и очень часто узнаваемый в страхе и являющийся одним из определяющих его моментов фактор удовольствия, который Кьеркегор описывает словами, что человек боится и избегает страха, но одновременно его любит и тонет в нем, он завораживает как взгляд змеи¹¹. Тот, кто имел дело с людьми, испытывающими невротический страх, знает, насколько это мазохистское желание удовольствия осложняет исцеление и превращает в добродетель проблему страха, что не должно означать адекватность прославления страха постоянно и в любом контексте.

Кьеркегоровская психология страха сама требует психологического разъяснения. Через нее говорит человек, который заявляет о самом себе: «Я не человек, мое уныние находится на грани с настоящей душевной болезнью»¹², несчастный, который свой тяжелый невротический страх использовал для тонкого самонаблюдения, у которого отец украл детство (стр. 40), так что он никогда не испытывал радости от возможности быть ребенком (стр. 41), который был втиснут (там же) в благонамеренное изнасилование в христианских категориях, и даже помолвка не смогла освободить его от уныния, для которого Бог стал постулатом самозащиты (стр. 72), который в поворотный момент жизни ожидал от Христа победы над своим унынием (стр. 136). У него были догадки о происхождении страха и пути его преодоления, которые он, однако, не смог честно постичь. Тем не менее он постоянно много дает тем, кто сам охвачен страхом. Пути к спасению он и не нашел сам, и не смог указать.

Мартин Хайдеггер

Двигаясь по стопам Кьергегора, Хайдеггер также рассматривал страх с метафизической и с религиозной точки зрения, а не с психологической, что привело к результатам, которые для него очевидны, однако непредвзятые психологи, которые при всем погружении в собственные мыслительные ходы не имели подобных переживаний страха, их отрицают. Как и Кьеркегор, он различает страх и боязнь, при этом так, что последний всегда направлен на опасный объект, в то время как страх означает угрозу какой-нибудь части внутреннего бытия¹³.