hgr

6. Sitz im Leben легенды о чуде Гурия, Самона и Авива

Теперь мы можем поставить вопрос о точном указании Sitz im Leben легенды. Ясно, что речь должна идти о каких-то событиях, связанных с Эдессой вскоре после 520 года. Обращаемся опять к основному источнику по истории Эдессы для этого периода — к Эдесской хронике (теперь нас будут касаться главы 88—93).

В 520 году некий Патрикий, действуя в духе тогдашней политики Юстина, но без прямого поручения императора, предложил Эдесскому епископу Павлу принять Халкидон. Когда тот отказался, он был сослан. Вскоре Юстин узнал об этом и повелел вернуть Павла, рассчитывая, что он все-таки примет Халкидон. Павел пробыл на кафедре во второй раз 44 дня, по-прежнему не подписывая Халкидонский орос, после чего был сослан уже указом Юстина. Вместо Павла в Эдессу прибыл халкидонитский епископ Асклепий. Положение стабилизировалось на несколько лет, но неожиданно было нарушено в 525 году страшным наводнением, уничтожившим главную церковь Эдессы (это ее потом заново отстроит Юстиниан). Асклепий после этого уехал в Антиохию, где вскоре умер. Павел узнал о смерти Асклепия и решил возвратиться на кафедру, что и совершилось в 526 году. Эдесская хроника приписывает Павлу покаяние перед Антиохийским патриархом (халкидонитом) и Юстинианом патрикием (будущим императором), но в Эдессе могла существовать и другая версия тех же самых событий (даже, скорее всего, не без подачи со стороны самого Павла). После этого Павел оставался на кафедре до своей смерти, которая последовала через восемь месяцев и восемь дней.

Известно, что Юстин очень помогал возрождению Эдессы, потратив на это много денег, и что ее даже переименовали после этого в Юстинополь. Так что все жители Эдессы имели основания для благодарных чувств по отношению к Юстину и, следовательно, хэппи-энд нашей истории выглядит вполне обоснованно.

Обратим теперь внимание на «злободневное» содержание нашей легенды, которую до сих пор мы интерпретировали лишь в связи с более общей исторической ситуацией, а не конкретными реалиями времени и места — Эдессы 520-х годов.

Оказывается, что и в Эдессе был свой умерщвленный младенец — краткое второе епископство Павла. Та «злоба дня», для которой легенда была составлена, — это не противостояние халкидонитской пропаганде как таковое и даже не противостояние одной конкретной форме этой пропаганды — легенде о Чуде Евфимии о Халкидонском оросе, — а совершенно локальная задача убедить местных противников Халкидона в допустимости общения с епископом Павлом. Это было нужно для противостояния той версии возвращения Павла на престол, которая дошла до нас в более позднем изложении Эдесской хроники (и которая, скорее всего, соответствовала истине). Эдесская хроника ссылалась на столичные сведения (коль скоро упоминала о письме Павла к Юстиниану), и в столице же нашелся сирийский монах Юханнан, который решил «опровергнуть» подобные слухи не самым логичным, но зато самым убедительным способом — созданием легенды, модифицирующей в антихалкидонском направлении эдесский культ Гурия, Самона и Авива.

По иронии судьбы, легенда монаха Юханнана также оказалась оружием перехваченным и обезвреженным. Ее необыкновенно продолжительный — продолжающийся до сих пор, вот уже полторы тысячи лет, — литературный успех всецело связан с еще одной и, явно, незапланированной реинтерпретацией культа эдесских мучеников — как покровителей христианского брака.

Но мы извлечем из нашей легенды свой собственный и совершенно специфический вывод.

7. Заключение

В 1643 году на титульном листе первого тома Acta Sanctorum основатель Общества болландистов Иоанн Болланд разместил аллегорическую гравюру, выражавшую суть новой науки — критической агиографии: Истина держит в руке зеркало, которым направляет солнечный свет в темную пещеру.

После этого с каждым столетием становилось все более понятно, что только агиография позволяет восстанавливать церковную жизнь прошлого в ее мелких деталях. Сочинения по истории, в том числе и по церковной истории, хороши для изображения общих тенденций и масштабных панорам, а для деталей нет ничего более подходящего, чем агиография.

Также именно агиография подходит для детального изучения «распределения сил» между различными церковными партиями в догматических конфликтах — а без такой работы изучение догматических трактатов не учитывает реальных носителей излагавшихся в них идей, отрывается от земли и повисает в воздухе. Невозможно понять, «что» хотели сказать авторы этих трактатов, если мы не знаем, «кто» хотел это сказать, то есть каковы были реальные взаимоотношения между соответствующими церковными партиями. А потому изучение догматических конфликтов — историко-философская проблема, теснейшим образом связанная с проблематикой критической агиографии.