критическая агиография

[hgr]

(заканчиваем с первой главой и делаем глубокий вдох перед следующим погружением)

1.11. Постскриптум: Литература как хорошо законспирированная наука

 

Прежде чем окончательно отправиться в путешествие по возможным мирам, сделаем все-таки еще одну остановку. Она, впрочем, совершенно не нужна для тех, кто, интересуясь литературоведением, хорошо представляет себе, что такое научные программы и как они действуют в истории естествознания. Или кто хотя бы внимательно прочитал часть 1 этого труда. Но есть основания полагать, что таких немного. Поэтому для всех остальных я попытаюсь еще раз и на других примерах кратко повторить самое главное.

Будем считать нетипичным пример «Войны и мира» — романа, вполне откровенно построенного как рассуждение по историософии с очень большим количеством очень развернутых примеров. Для литературы более распространено вкладывание всех мировоззренческих соображений в уста героев, а не автора, вплоть до невозможности отождествить авторскую позицию с позицией одного из героев. Последнее характерно для романов Достоевского (хотя и не для всех). М. М. Бахтин (1895—1975) в своих замечательных «Проблемах поэтики Достоевского» (1929)[1] назвал этот метод «полифоническим романом»: позиция автора заключается не в том, что он излагает от своего имени эксплицитно (он, может быть, вообще ничего такого не излагает), а в самой попытке сравнить разные мировоззрения его героев, каждому из которых он сочувствует, хотя и в неодинаковой степени. Позиция автора в полифоническом романе оказывается ближе всего к позиции экспериментатора в естественных науках, который пытается — и далеко не всегда удачно — поставить такой эксперимент, чтобы с его помощью сделать выбор в пользу какой-то из конкурирующих научных гипотез.

Проследить ход такого эксперимента надежнее всего можно тогда, когда у нас на руках имеется лабораторный журнал наблюдений, то есть черновики. Применительно к романам Достоевского это условие выполняется довольно часто. Насколько можно судить по черновикам и личной переписке Достоевского, наиболее драматическую борьбу в своем собственном лице между ученым-эмпириком и психологом-теоретиком он испытал при создании романа «Идиот» (1867—1868); одна только эта борьба затянула завершение романа на полгода[2]. В авторе «Идиота» эмпирик победил теоретика, да так, что оставил его, на пару ближайших лет, вообще без всякой теории.

Поставленную для себя задачу Достоевский формулировал на языке религии, а не науки — изобразить «Князя-Христа», — но там был вполне научный аспект, относящийся к человеческой психологии. По крайней мере, если мы сегодня считаем возможным включать в понятие науки психоанализ и многие другие психологические теории, на которых основываются терапевтические методики, то нет оснований исключать из этого понятия психологические теории христианской аскетики, прямо относящиеся к тем проблемам, которые поставил для себя Достоевский. Но во время работы над «Идиотом» Достоевский не только ничего не знал о христианской аскетике по существу, но и вообще не подозревал, что в христианской аскетике есть какая бы то ни было теория (некоторые сведения об этой теории он почерпнет лишь через несколько лет, в 1870-е). Достоевский тогда искренне думал (и следы этих мыслей прослеживаются, в частности, в черновиках к «Идиоту»), что гуманистические идеалы «властителей дум» XIX века — это и есть христианское учение о человеке. Поэтому он и был так настойчив в своих попытках сделать из негодного материала и негодными методами личность, максимально приближенную ко Христу. По мере осознания неудачи главного замысла, Достоевский в несколько этапов «снижал планку», но так и не смог удовлетвориться никаким результатом, кроме самого безнадежного — полного и необратимого идиотизма героя.

Казалось бы, личность князя Мышкина была изначально настолько искусственной, что могла бы сочетаться с каким угодно финалом. Но очевидно и то, что если бы Достоевский оставлял себе право на подобный произвол, то он бы никогда не стал Достоевским.

Вот это и напоминает нам о ситуации мысленного эксперимента в естественных науках: некоторые участники эксперимента могут иметь невозможные в нашем мире свойства, однако, результаты правильно проведенного мысленного эксперимента никогда не могут быть произвольными.

Получив отрицательный результат мысленного эксперимента, Достоевский-теоретик решил пересматривать теорию. Его первоначальный проект 1867 года заключался в том, чтобы показать — посредством воплощенного христианского идеала — истинный образ Христа, искаженный Западом. Именно такая мысль появилась у него после шока, испытанного перед картиной Гольбейна «Мертвый Христос» (этот момент можно считать стартом работы над романом). Это был богословский проект, но он требовал научной составляющей — определенных представлений о человеке. В итоге неудачи и после еще двух лет неудачных попыток создания замысла нового романа Достоевский приходит к выводу о том, что и представления о человеке нужно заимствовать не на Западе, а на Востоке. С этого начинается его замысел «Жития великого грешника» (1870), из которого развились все его великие романы 1870-х годов.

По аналогии с наукой тут следовало бы сказать, что Достоевский принял другую научную программу, конкурировавшую с европейской гуманистической и во время работы над «Идиотом» так и не ставшую ему известной.

 Это вполне типичная ситуация для конкуренции научных программ и вообще для развития науки.

Исследователи сталкиваются с экспериментом, результаты которого противоречат наличным теориям. Теорию надо модифицировать, и для этого есть два принципиально отличающихся пути: модифицировать в пределах той же научной программы или обратиться к другой. Из эксперимента как такового никогда нельзя сделать вывода о том, какой путь перспективнее. Этот вывод делается лишь в результате конкуренции целых научных мировоззрений.

В случае Достоевского после провала замысла «Идиота» оставалось два пути: пытаться как-то модифицировать гуманистическое представление о человеке, чтобы как-то приблизить его к христианскому идеалу (как сам Достоевский его понимал), или обратиться к каким-то принципиально новым источникам и для формирования мировоззрения, и собственно для (квази-)научной психологической теории. Достоевский два года пытался найти решение на первом пути, но потом все-таки обратился ко второму.

Все это настолько похоже на науку, что возникает непраздный вопрос: а в чем же тогда отличие между деятельностью писателя и ученого?

Вопрос этот непраздный потому, что расхожий ответ на него неверен. Обычно отвечают, что писатель руководствуется интуицией, а ученый логикой. Но, во-первых, ни одно научное открытие не обходится без интуиции, а выбор научной программы для построения адекватных эмпирическому материалу научных теорий — это и вовсе ни из какой логики не выводимая процедура; наконец, там, где логика работает, она подчиняется теореме Гёделя о неполноте (1931 г.), в которой доказывается, что любая система логических утверждений должна содержать не менее одного утверждения, которое не может быть доказано в пределах данной системы — то есть той самой «логикой». Поэтому, как бы ни определять отношения между наукой и логикой, нельзя сказать только одного: будто наука на логике «основывается». Наука логикой — пользуется.

А во-вторых, нельзя сказать, будто писатель не пользуется логикой и чужд научных теорий. Если даже не брать особые случаи писателей, которые сознательно привлекали для своих произведений данные каких-либо наук, мы всегда убеждаемся, что созданным писателями возможным мирам присуща какая-то внутренняя логика, и, кроме того, сам писатель поневоле транслирует в свое произведение ту степень затронутости научным мировоззрением, которая характерна для его социального слоя и для него лично.

Поэтому различия между литературой и наукой — скорее количественные, нежели качественные. Они лежат, главным образом, в способе подачи материала и в степени логической строгости, применяемой к процедуре вывода. Так, в литературе вывод может не эксплицироваться, а процедура его получения камуфлироваться.

Но, тем не менее, поскольку различия количественные, строгой границы между литературой и наукой нет и не может быть, и поэтому всегда будут возникать пограничные произведения вроде «Алисы в стране чудес», платоновских диалогов, «Философских повестей» — и это не говоря о научно-популярной литературе, вроде «Флатландии» Эббота.

Всё это сопоставление логического устройства научного и литературного текста нужно для нас потому, что нашей агиографии свойственно сочетание того и другого дискурса. Если оба дискурса устроены внутренне однородно, то возможность такого сочетания никаких лишних вопросов не вызывает. Но если мы пошли бы на поводу у господствующих в современной нарратологии воззрений, то задача построения общей логической теории агиографии оказалась бы теоретически неразрешимой. Поэтому нам и приходится так много заботиться о правильной теории.

Надо сказать, справедливости ради, что изложенная здесь точка зрения на художественное творчество как разновидность науки (или на науку как на разновидность художественного творчества) не является для современной эстетики абсолютно чуждой, хотя, разумеется, является маргинальной. В свое время ее весьма резко артикулировал Отто Бенш (Otto Baensch, 1878—1936):

«…функция искусства заключается вовсе не в доставлении воспринимающему субъекту какого-либо удовольствия, каким бы благородным оно ни было, а в том, чтобы сообщить ему нечто, чего он не знал ранее»[3],

— правда, исходя из позитивистских представлений о науке как об «объективном» знании. В pendant к объективистской концепции научного знания Бэнш ввел концепцию «объективного чувства», что позволило ему говорить об объективном чувственном содержании мира, для выражения которого существует искусство.  Однако, как бы ни обстояло дело с объективистскими концепциями Бенша, «жесткое ядро» его эстетической теории заключалось ровно в том же, о чем тут говорим мы.

---

[1] Авторское переиздание (переработанное): М. М. Бахтин, Проблемы поэтики Достоевского (М., 1972) (многократно переиздавалось).

[2] См. подробный анализ: В. М. Лурье, Догматика «религии любви». Догматические представления позднего Достоевского, в: Христианство и русская литература. Сб. 2 / Отв. ред. В. А. Котельников (СПб., 1996) 290–309, особ. 299–301.

[3] O. Baensch, Kunst und Gefühl, Logos. Internationale Zeitschrift für Philosophie der Kultur 12 (1923—1924) 1–28.

Comments

да-да

[n--n.livejournal.com]

именно это мне и не нравится :)

Утверждение, что "различия между литературой и наукой - количественные, а не качественные".

Тогда как Вы просто не различаете литературу и литературу - что для Ваших целей, конечно, полезно :)

Re: да-да

[hgr.livejournal.com]

подождите.
если у всех людей одинаковый скелет, то это не значит, что все люди одинаковые.

[angels-chinese.livejournal.com]

"А в чем же тогда отличие между деятельностью писателя и ученого?" - В том, что писатель создает модели и ставит мысленные эксперименты в области (условно) психологии, которую нынешними научными средствами невозможно формализовать с той математической ясностью, с какой формализуются физические явления? Можно разграничить не- и достоверность описания-модели физического явления, но провести границу между Наполеоном, который близок к реальному, и Наполеоном "от балды" невозможно из-за отсутствия дельной формализации.

Re: да-да

[n--n.livejournal.com]

а разве у всех людей одинаковый скелет? По-моему, как научное утверждение, это слишком сильно сказано :))))

Нет, мне-то кажется, что граница между наукой и искусством пролегает не по линии "фиктивное/нефиктивное" или "способное к референции/неспособное к референции". Любой текст является фактом искусства в той мере, в какой его содержание не может быть передано другим текстом. С другой стороны, текст науки в идеале вообще не должен быть текстом - то есть его содержание может передаваться любым способом, лишь бы сохранялось и воспроизводилось.

Это очень похоже на то, что говорите Вы - получается, всякий реальный текст "искусство" настолько, насколько он индивидуален и непереводим (тут разговоры про Толстого, который не мог по-другому сказать идею "Анны Карениной", и т.д.) и "наука" настолько, насколько он обобщен и переводим, и потому одни реальные тексты ближе к "художественным", а другие - к "научным". Однако это количественное отличие между реальными текстами, а не между функциями - и потому говорить, что "литература - это такая особая наука" - стирать грань именно между функциями, а не между реалиями; с той же мерой правоты можно сказать: "наука - это такая особая литература".

Так что я согласен: разница между научными и художественными текстами - количественная. Но разница между искусством и наукой - качественная.

Re: да-да

[hgr.livejournal.com]

вот наука начинается с того, чтобы увидеть, что скелеты все-таки одинаковые ))
когда все люди рассуждали так, как Вы, то они думали, что точные измерения на земле (а не на небе, не в астрономии) не имеют смысла, т.к. "всё разное". а потом пришел Галилей и увидел, что не разное. так и началась современная наука.

++текст науки в идеале вообще не должен быть текстом - то есть его содержание может передаваться любым способом, лишь бы сохранялось и воспроизводилось.++
эта позиция Рудольфа Карнапа, с его мечтами об "экстенсиональном языке" как идеале научного языка. провалилось, однако. (а вот мне даже удивительно, где Вы такие замшелые теории берете? в нормальных учебниках по логике их обычно излагают в историческом контексте и с критикой последующих поколений.)

мог ли Эйнштейн по-другому написать E=mc^2 ? или это не текст? ))
и платоновские диалоги не больно-то перепишешь.
как раз Эйнштейн писал о красоте как критерии для поиска правильной формулы.

делать научные открытия -- это искусство.

если бы наука не была искусством, то ученого можно было бы заменить компутером. а так -- мало знать научные знания, а надо "уметь". "уметь" -- это и есть искусство (в исконном и вообще во всех смыслах слова: τεχνή).

моя собственная позиция -- в том, что наука и искусство это два разных фасада одного и того же вида деятельности.

[hgr.livejournal.com]

нет.
http://hgr.livejournal.com/1481986.html?thread=22443522#t22443522

Re: да-да

[n--n.livejournal.com]

ну, мне кажется, научно корректным утверждением было бы "все скелеты одинаково устроены" :)

Платоновские диалоги - плохой пример: именно потому, что они принадлежат и искусству, и науке в равной степени, переписывать их труднее; но "научную часть" переписывали многократно, не так ли? Любой учебник философии это делает, более или менее успешно.

Мог ли Эйнштейн написать по-другому? В смысле мог ли он выбрать другую систему обозначений? Мог. Словами мог. Иероглифами мог. "Формула" бы не изменилась - в смысле знания.

Проект Карнапа не мог не провалиться, потому что он рассматривал естественный язык как плохой искусственный. А я - искусственный как очень бедный естественный. Я не предлагаю науке "делать новый язык" (хотя она все равно это делает постоянно). Я предлагаю пользоваться им осмысленно.

Делать научные открытия - искусство. И даже излагать - во многом искусство. А вот функция науки - не делать открытия, а ЗНАТЬ. Собирать, хранить и передавать знания. Вы мало знаете ученых, которые ни одного открытия не сделали - а зарплату получают? Почему, как думаете? Не потому ли, что они выполняют свою функцию? Гениальность ведь может и не случиться, и открытие - тоже, а знание сохраняется и передается - и то хлеб. И - да, многое заменяют компутером, Вы и сами успешно этим пользуетесь :) А вот машинная музыка пока как-то не очень...

Моя собственная позиция - у здания 4 "фасада": техника, наука, искусство и - ну, философия. Но деятельность одна, да. Вскорости попробую про это написать.


Но обратите внимание: даже если Вы не принимаете моих определений функции науки и искусства, мое замечание действительно и для "функций Анкерсмита": надо различать литературу как реальные тексты и литературу как набор функций. Вы говорите: поскольку реальные тексты в той или иной мере исполняют и ту, и другую функцию, не надо различать эти функции - это одна работа. Но остается вопрос: а как Вы точные-то измерения проводить будете, не различая функции, которые (по вашим же словам) _количественно_ различают тексты. То есть либо это количественное различие существует - и тогда оно возможно благодаря различению _функций_, которые в пределе называются "искусство" и "наука" и позволяют суммировать тексты как более или менее художественные/научные; либо это различие несущественно - и тогда неясно, что считать.

Re: да-да

[hgr.livejournal.com]

кажется, мы, наконец, договорились. возражений по существу нет.

осталось не по существу:

+++Мог ли Эйнштейн написать по-другому? В смысле мог ли он выбрать другую систему обозначений? Мог. Словами мог. Иероглифами мог. "Формула" бы не изменилась - в смысле знания.+++

ни в коем случае. сам Э. это объяснял многократно. чтобы проявилась симметрия и красота формулы, нужно ввести правильные обозначения -- а без этого не выведешь физического закона. казалось бы, процитированную формулу можно было бы и самому Э. написать множеством других способов, с другими обозначениями, -- но это иллюзия. не найди Э. правильных обозначений (буквально на уровне введения особых букв для того, что было выражением из нескольких букв), он бы ничего не вывел.

+++Проект Карнапа не мог не провалиться, потому что он рассматривал естественный язык как плохой искусственный. А я - искусственный как очень бедный естественный.+++

все наоборот было. вся эта компания, начиная с Фреге, занимались проблемами, как они думали, естественного языка. вышло нечто другое, правда. но и до сих пор идет спор между формальной семантикой в духе Монтегью и генеративной грамматикой Хомского: по Хомскому (и я с ним оч. согласен), формальная семантика изучает вовсе не естественный язык, а искусственный, который сама же параллельно придумывает.

Re: да-да

[n--n.livejournal.com]

ну, вот "проблемы естественного языка" - они ведь видятся тем, кого этот язык не устраивает :) И возникает желание придумать свой, но чтобы делал все то же, что и естественный - только лучше, без проблем :)

И еще раз - красота формулы Э. не в буквах e, m, c; "особые знаки" должны были быть, но какие - это случай, до некоторой степени произвол творца формулы; однако "научная часть" этой формулы передается и на словах.

Давайте маленький мысленный эксперимент проведем :) Эйнштейн придумывает свою формулу - но не записывает ее, а от переживаний тут же переносит инсульт. Формула забыта, утрачена. Вопрос: Эйнштейн сработал как ученый или нет? В истории науки он остался или нет? Мне почему-то кажется, что нет - хотя открытие он совершил... А если его открытие услышал ассистент и записал формулу - а поскольку Э. умер, решил издать ее под своим именем. То, что он подлец - понятно. НО он сделал то, чего общество требует от ученых - сохранил знание. Будет наука ему благодарна? Да, хотя потом и обвинит его (скорее всего) в плагиате.

А дальше попробую сказать для себя - но кажется мне, что Вы поймете. Техника, наука, искусство и философия отличаются от всех других видов человеческой деятельности тем, что они не имеют собственного предмета; это универсальные формы того, что мы называем познанием, или жизнью, или человеческим существованием - в общем, семиотического взаимодействия. Различаются они знаками, используемыми в рамках этих форм. Техника (как таковая, как функция, а не реальная практика)использует индивидуально-конкретные знаки: технику нужно знать определенный предмет здесь и теперь. Искусство использует индивидуально-абстрактные знаки: художник создает определенный предмет, обладающий универсальной значимостью. Наука использует обобщенно-конкретные знаки: ученый выводит из конкретных ситуаций знания, которые сможет использовать каждый. Наконец, философия высвобождает значение из конкретности и индивидуальности отдельного знака и создает универсальные, обобщенно-абстрактные знаки для всех и всего.

Универсальность этих форм проявляется в том, что любая предметная деятельность достраивает себя до этой "четверицы", с чего бы она ни начиналась. Война как практика (техника) силового взаимодействия субъектов находит своих художников, ученых и философов; философия как практика отвлеченного умозрения тяготеет к науке и "философии" как функции, но получает и эстетическое, и практическое (софистика -> педагогика) воплощение; религия как система взаимодействия со сверхъестественными существами включает в себя технику индивидуального контакта (в разных религиях разную, хотя и не совсем); искусство, делающее индивидуальный опыт общезначимым; науку, хранящую общие знания, достигнутые в рамках конкретных опытов; и философию, выделяющую наиболее универсальное и общее в этом опыте.

ну, так мне кажется :)