критическая агиография
Sep. 3rd, 2008 02:20 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hgrОбращаясь к поэмам Гомера, мы понимаем, что имеем дело с мышлением, в котором историческая реальность и реальность художественного вымысла особо не различаются. Для эпоса и прочего фольклора мы к этому привыкли. Но откуда у нас уверенность, что в более поздних литературных жанрах всё изменилось так уж радикально?
Вопрос непраздный. Ведь мы занимаемся агиографией, где вполне эпические повествования легко соседствуют с биографиями, сохраняющими даже мельчайшие бытовые подробности ушедших эпох… Все эти тексты явно функционировали и создавались для одной и той же аудитории и с, приблизительно, одинаковыми культовыми целями. Итак, по крайней мере, для агиографии о радикальном изменении тут говорить не приходится. Это станет еще более понятно тогда, когда мы подробнее рассмотрим логическое устройство исторического нарратива и «художественного» литературного произведения.
Начнем с исторического нарратива. Не потому, чтобы он был существенно проще, а потому, что он исследован, с логической точки зрения, гораздо менее полно, и поэтому, не проводя тут самостоятельных разысканий, мы сможем быстро исчерпать материал.
Идея о возвращении исторического и «литературного» нарратива к их общим корням была в наше время вновь сформулирована мыслителем старшего поколения, Полем Рикёром (Paul Ricœur, 1913—2005) в начале 1970-х годов. Впоследствии он подробно развил ее в трехтомной монографии «Время и рассказ»[1]: «…историография и литературоведение приглашаются вместе воссоздавать великую нарратологию, где за историческим рассказом и рассказом вымышленным будут признаны равные права»[2].
Основная идея «великой нарратологии» Рикёра — общность структуры исторического и вымышленного рассказа. Эта идея понятна интуитивно и может быть легко проиллюстрирована, например, в таких жанрах, как исторический роман (вымышленный нарратив с историческими личностями и ситуациями) или средневековая летопись (исторический нарратив с очень частыми вкраплениями того, что историки любят называть «легендами»). Недаром исторические романы нередко пишутся в качестве средства исторической реконструкции реальности. Но последовательная логическая разработка этой идеи представляет определенные трудности, и ее путь был Рикёром только намечен:
«…общее происхождение исторического и вымышленного рассказа само по себе не смогло бы служить объяснением родства двух видов повествования, — родства, очевидного даже в их наиболее разработанных формах: историографии и литературе. Следует выдвинуть другую причину этого устойчивого соответствия: воссоединение нарративного поля возможно лишь постольку, поскольку конфигурирующие операции, применяемые в обеих областях, могут быть измерены одной мерой. Такой общей мерой было для нас построение интриги. Поэтому не удивительно, что в вымышленном рассказе мы обнаружили конфигурирующую операцию, с которой и сопоставили историческое объяснение <…>. В этом смысле мы лишь вернули литературе то, что у нее позаимствовала история»[3].
Оказывается, «построение интриги» свойственно любому историческому нарративу, коль скоро он начинает отличаться от не имеющей определенных начала и конца фиксации фактов (например, где-нибудь на полях семейной Библии). Сюжеты с интригами выстраивали не только историки древности и средневековья, но и современные ученые, даже те из них, которые особенно напирали на свою приверженность к «позитивной науке». Впрочем, их труды исследовал уже не Рикёр, а пришедший к сходным идеям не без его влияния Хейден Уайт (Hayden White)[4].
Собственно, с этого момента — с выхода «Метаистории» Хейдена Уайта — и начинается нынешняя революция во взглядах на историографию.
Хейден Уайт проанализировал труды только четырех историков XIX века, но зато самых заметных (Мишле, Токвиля, Ранке и Буркхардта), — и проанализировал их как произведения литературные. Оказалось, что материала для такого анализа вполне достаточно.
Слабой стороной работы Уайта было его представление о теории литературы, целиком в русле тогдашнего структурализма. Он сам отчасти признаёт это сегодня:
«“Метаистория” принадлежит определенному, “структуралистскому” этапу развития западной гуманитарной науки. Сегодня я писал бы её иначе. Тем не менее, я думаю, что она внесла свой вклад во всестороннюю теорию историографии, поскольку с одинаковой серьёзностью отнеслась к статусу историографии как письменного дискурса и к её статусу как научной дисциплины. Большинство исторических трактовок историографии исходят из того, что со сциентизацией истории в XIX веке (с обретением историей статуса научной дисциплины) исторические исследования утратили свои тысячелетние связи с риторикой и литературой. Но описание истории остаётся риторическим и литературным, поскольку продолжает использовать обычные грамотные речь и письмо как наиболее предпочтительные средства для выражения результатов исследования прошлого. Пока историки продолжают использовать обычные грамотные речь и письмо, их репрезентации феноменов прошлого, равно как и мысли о них, останутся “литературными” — “поэтическими” и “риторическими” — отличными от всего, что считается специфически “научным” дискурсом»[5].
Свой подход Уайт назвал «тропологией» — изучением поэтических тропов, с помощью которых историографическое повествование обретает «литературный» характер. Собственно, именно ту форму «тропологии», которую предложил Уайт в 1973 году, он сегодня считает не вполне адекватной. А мы и тем более не будем на ней останавливаться, так как вовсе не в ней главное достоинство его книги.
В «Метаистории» была предложена неудачная (структуралистская) научная теория, но главное значение книги в том, что там оказалась эксплицитно сформулирована новая научная программа, только намеченная у Рикёра: возможность интерпретации любого историографического текста, даже самого «научного», как текста литературного, или, что то же самое, рассмотрение обоих типов повествования, объединенных Рикёром в качестве единого предмета изучения «великой нарратологии», исходя из их внутренней общности.
Была и еще одно обстоятельство, почему работа Уайта была воспринята как значительно более революционная, нежели работы Рикёра.
Рикёр развивал свои мысли о единой «великой нарратологии» в русле концепции мимесиса, тогда как Уайт выбрал структуралистскую парадигму. Такой выбор был возможен, так как не требовал перехода к существенно иным логическим основаниям теории[6]. Однако, структуралистский подход вызывающе подчеркивал исчезновение принципиального различия между историческим повествованием и художественной литературой.
В современной историософии, сохраняющей примат «объективной реальности», подход Рикёра и Уайта стимулировал развитие новых концепций «историцизма»[7]. Ситуация аналогична реакции мыслителей Венского кружка на Копенгагенскую интерпретацию (сходство усугубляется тем, что Карл Поппер тоже создал одну из версий «историцизма»)[8].
Тем временем, события развивались стремительно. В 1980 году появилось то, что вскоре оказалось возможным использовать как мост от структуралистского литературоведения к логике, чтобы уйти от структурализма навсегда, — монография лингвиста Дж. Лакоффа и логика М. Джонсона «Метафоры, которыми мы живем»[9]. Там была разработана так называемая когнитивная теория метафоры, которая получила дальнейшее развитие не только в когнитивной лингвистике Дж. Лакоффа, но и в прямо касающейся нас нарративной логике голландского философа Франка Анкерсмита (Frank R. Ankersmit) (поэтому, несмотря на все различие своих предметов, когнитивная лингвистика и нарративная логика являются генетически и структурно родственными дисциплинами).
Концепция нарративной логики, опубликованная в 1983 году, существует без принципиальных изменений по сей день, хотя автор в последнее время настроен к ней несколько критично. Впрочем, новейшие идеи Анкерсмита относительно примата в историческом познании «опыта» над «истиной» находятся вполне в русле эмпиризма Куайна, подчеркивая неустранимость субъекта опыта из «истории», то есть теоретическую невозможность «объективной» истории, независимой от «наблюдателя»[10]. Анкерсмит не обращается к Куайну напрямую, но зато прилагает к собственной теории столь любимый Куайном термин «эмпиризм»[11].
[1] P. Ricœur, Temps et récit, I—III (Paris, 1981, 1983, 1984) (Points. Essais); начат, но не закончен изданием рус. пер.: П. Рикёр, Время и рассказ / Пер. с фр. Т. А. Славко. Т. I, II (М.—СПб., 1998, 2000) (Книга света).
[2] Рикёр, Время и рассказ, т. II, с. 161, выделено мной; в переводе я исправил кальку с французского «литературная критика» на соответствующий русский термин «литературоведение».
[3] Рикёр, Время и рассказ, т. II, с. 162.
[4] Его основный труд: Х. Уайт, Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / Пер. с англ. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова (Екатеринбург, 2002); оригинальное изд. 1973 года; см. у Рикёра об Уайте подробно в тт. I и III «Времени и рассказа».
[5] Предисловие к русскому изданию «Метаистории», 2001 г.
[6] См. выше, раздел 1.1, о логических предпосылках структуралистского литературоведния.
[7] J. Margolis, The Flux of History and the Flux of Science (Berkeley—Los Angeles—London, 1996) 188–193: критика Рикёра и Уайта за то, что они «утратили реализм исторического (и физического) прошлого», и вывод о том, что их глаголемые заблуждения как раз и создают стимул для нового историцизма.
[8] Члены так называемого Венского кружка еще около 1907 года поставили себе цель «сделать философию научной» — на том основании, что философия не имеет никакого особого по отношению к науке поля для исследования. Однако, в середине XX века эта задача перевернулась: стало еще более критичным сделать науку «философской», что, фактически, означало для неопозитивистов дать такую интерпретацию квантовой теории, которая, в отличие от ее Копенгагенской интерпретации (Нильса Бора и Вернера Гейзенберга), могла бы быть согласована с рационализмом в духе XIX века ценой непринципиальных реформ — не затрагивая основ научных представлений о реальности. Именно в этом деле преуспел Карл Поппер, когда его рационалистическая концепция научного знания получила удар с неожиданной стороны, — от Томаса Куна, предложившего совершенно «иррациональный» (с позитивистской точки зрения) взгляд на развитие науки. См.: Виктор Крафт, Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. Глава новейшей истории философии / Пер. А. Никифорова (М., 2003) [оригинальное немецкое изд. 1950 г.]; Т. Кун, Структура научных революций / Составитель В. Ю. Кузнецов (М., 2001) [сборник, куда вошли также работы И. Лакатоса «Фальсификация и методология научно-исследовательских программ» и «История науки и ее рациональные реконструкции», а также материалы дискуссий между Томасом Куном и Имре Лакатосом с участием Карла Поппера]; П. П. Гайденко, Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ (М., 1980) (Библиотека всемирной истории естествознания); она же, История новоевропейской философии в ее связи с наукой (М., 2000) (Humanitas).
[9] Рус. пер. под ред. А. Н. Баранова: М., 2004.
[10] Анкерсмит, правда, совершенно не понимает соотношения своего подхода с естественнонаучным, который существует для него только в виде позитивизма. По его мнению, в естественных науках эмпиризм приближает к позитивизму, а в истории — наоборот, и это именно потому, что исторический эмпиризм неотделим от субъекта историка: «Короче говоря, в науке опыт является атрибутом мира, в истории же он одновременно — атрибут мира и субъекта» [Ф. Р. Анкерсмит, Возвышенный исторический опыт / Рус. пер. под ред. А. А. Олейникова (М., 2007) (оригинальное изд. — 2005) 28–29, особ. 29]. Сказать такие слова о науке можно только полностью проигнорировав квантовую теорию и принцип дополнительности Нильса Бора, где опыт необходимым образом связывается с субъектом.
[11] Этой концепции Анкерсмит посвятил монографию «Возвышенный исторический опыт».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2008-09-03 12:43 pm (UTC)А в чём Вы видите противоречие между Поппером и Куном? По-моему, Кун противоречит Попперу не больше, чем криминальная хроника Уголовному кодексу.
no subject
Date: 2008-09-03 12:48 pm (UTC)и сами Поппер и Кун воспринимали это как-то так.
ну, т.е. Кун не признавал этого попперовского УК.
Поппер спасал иллюзию науки, развивающейся путем накопления знаний, а Кун ее разбил и на осколках еще и попрыгал.
no subject
Date: 2008-09-03 12:53 pm (UTC)Мне как-то всегда казалось, что всё наоборот: именно Поппер похоронил иллюзию науки, развивающейся путем накопления знаний.
no subject
Date: 2008-09-03 12:55 pm (UTC)там все как раз и начиналось с дискуссии Поппер--Кун. потом пришел Лакатос защищать Поппера, но, помимо воли, защитил Куна.
no subject
Date: 2008-09-03 12:57 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-03 12:59 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-03 01:01 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-03 05:16 pm (UTC)хотя я все равно не вполне согласен, т.к. все-таки есть другой оппонент Поппера -- Нильс Бор.